Он вошел в едва успевшие открыться двери, чуть наклонясь и придерживаясь за край проема. Под мышкой он сжимал некий предмет, который при беглом взгляде можно было бы принять за бутылку. Каковой он, собственно, и являлся. В смысле, предмет, а не субъект. А субъект представлял собой весьма стандартизированный набор атрибутов среднестатистического москвича. Лет 35-40 на вид, слегка плотный и одетый так, что какой-нибудь доморощенный Шерлок Холмс мог бы с точностью до пары месяцев оценить то, как он провел последние полтора года: предсказуемое сокращение с прежней должности, пара неуклюжих попыток устроиться на новую работу, но с прежней зарплатой и смиренное вступление на растиражированную позицию менеджера по продажам в мелкокалиберной торговой фирме какого-нибудь югославского пошиба.

Субъект неохотно приземлился на коричневый дермантин, медленно спускаясь потной рукой по истертому и покрытому миллионами болезнетворных бактерий стволу поручня. Он несколько раз попытался нахмуриться. Так поступают многие пассажиры в тщетных попытках разместить на своем лице маску безразличия к попутчикам, но впоследствии бросают ее, осознав, что разглядывать сидящего напротив гораздо приятнее, нежели строить из себя дипломатично уставившегося в пол уставшего жителя мегаполиса.

Прошло полстанции. (Я искренне считаю, что в метро напрочь пропадает всякий смысл измерять время в соответствии с общепринятыми мировыми стандартами. В метро время надо исчислять станциями. Так же, например, как в лифте его необходимо мерять пролетами.) Как и полагается среднестатистическому менеджеру по продажам, субъект поозирался по сторонам, как бы невзначай повиляв вектором взгляда по опустевшим сиденьям, и сосредоточил внимание на бутылке, которая последние несколько минут, подобно мертворожденному младенцу, покоилась на его усталых коленях. Такое сравнение не случайно. Дело в том, что смотрел он на сосуд бесконечно печальным взором, в котором читались одновременно беспомощность, раскаяние, переживание по поводу глобального изменения климата и падения курса доллара. В общем, взгляд был безутешен. И если кто-то за ним в этот момент наблюдал, то, без всякого сомнения, подумал бы, что человек несколько лет провел в мучительной завязке, и вот теперь, когда его жена, уже, казалось бы, привыкла к размеренной жизни супруги непьющего менеджера, он готовит ей не самый сладкий сюрприз. Причем, сюрприз этот, как несложно догадаться, незапланированный: он шел мимо сверкающих рядов разнокалиберных склянок и тут в его мозг червем просочилась подлая мысль о том, что он-таки заслужил хотя бы глотка. После всех передряг, после неустанных боев с жестокосердечной действительностью, после травмоопасных карьерных взлетов и крушительных падений! И он сделал это — не дожидаясь, пока передумает, он схватил первую попавшуюся бутылку и помчался с ней к кассе, обгоняя по пути старух и домохозяек, пьянчуг и таких же менеджеров, как и он сам. Он заплатил, выскочил из магазина и только войдя в вагон и усевшись на сиденье, он решил рассмотреть, что же станет причиной его сладкой измены самому себе, а вдобавок — и его семье. Что послужит грозным оружием его упоительной мести геополитическому устройству мира, руководствам всех государств вместе взятых, экономистам, прогнозистам, членам масонских лож, религиозным деятелям и всем их предкам и потомкам до седьмого колена — в общем, всем тем, кто непосредственно или обособленно повлиял на то, что сейчас он вынужден ехать в этом душном вагоне, а не в шикарной иномарке, которая была неотъемлемым героем его наивных юношеских грез. Этим оружием было «Советское шампанское».

Наблюдал за ним лишь один человек. То был 50-летний скромно одетый мужчина, который до момента закрытия дверей за спиной нашего героя мирно читал старенькое издание «Героя нашего времени». На его седеющих волосах неуверенно сидела кепка времен августовского путча, а на запястье правой руки, помимо часов марки «Swatch”, явно подаренных зятем или сыном, одиноко висел клетчатый зонтик.

Когда обладатель бутылки уселся напротив, он лишь пару раз взглянул на него из-под очков в роговой оправе, а потом снова углубился в чтение: Печорин как раз хоронил Бэлу. Но, как и полагается, долго он не продержался ,и его усталые глаза стали все чаще отрываться от пожелтевших страниц, образуя на лбу три складки средней толщины, свидетельствовашие о проделанном за жизнь долгом и извилистом пути от младшего помощника инженера областного НИИ до заместителя директора частной фирмы по производству химических удобрений.

До конечной станции оставалось еще несколько шумных полосатых видеоинсталляций, проплывающих за окном и перемежающихся кафельными и искуственномраморными картинами. Инженер видел их уже много раз, собственно, как и много раз он читал Лермонтова, поэтому, не отдавая самому себе отчета в совершаемом, он уставился на менеджера.

Меж тем, лицо последнего все больше становилось похоже на классическую древнегреческую театральную маску: взгляд не терял обреченности, а внутренние кончики бровей поднимались все выше ко лбу. Казалось, их обладатель сам понимал весь драматизм складывавшейся в уме наблюдателя истории и начинал подыгрывать ему, все больше напоминая героя трагедии Эсхила или Софокла. Не меняя выражения маски... тьфу ты, лица, менеджер осторожно придал бутылке вертикальное положение. Теперь она покоилась на ложбинке между его колен, в умиротворенном реггийном ритме покачиваясь от сотрясаний вагона.

Менеджер еще некоторое время смотрел на бутылку, когда вдруг его глаза засияли так, будто он только что нашел решение проблемы поднятия ставки рефинансирования. Инженер насторожился. «Решился!» - подумал он. Ему нравилось, что выстроенная в его воображении в соответствиями с законами архитектоники история начинает получать подтверждение в реальной жизни. Тем временем менеджер стал поворачивать бутылку в руках в поисках оконечности обертки, потянув за которую, эту самую обертку можно было бы снять. (Такая красная оконечность сродни гранатному кольцу для человека. В новогоднюю ночь, за несколько секунд до полуночи, начиная отрывать фольгу на бутылке шампанского, тщательно скрывая это от окружающих, они смакуют каждую долю скунды: вот-вот, еще чуть-чуть, и останется только одно препятствие на пути к наслаждению — пластмассовая или деревянная пробка. Когда же происходит взрыв, он не слышит уже ничего — ни боя курантов, ни возгласов гостей, главное свершилось! Можно уже даже не пить — экстаз состоялся!) Менеджер повернул бутылку еще несколько раз, пока, наконец, не почувствовал подушечками пальцев заветную неровность. Он потянул за полоску, и именно в этот момент в голове инженера диким табуном пронеслись первые зачатки тревоги: бутылка во влажных руках его невольного визави накренилась, ее конец смотрел ему прямо в лоб.

Еще пара мгновений, и горлышко бутылки было обнажено. Пробка, как и ожидалось, оказалась пластмассовой. Не самый солидный вариант, но менеджера это уже не волновало. Он опять уставился на бутылку, одной рукой поддерживая ее за талию, другой комкая фольгу. Табун волнительных мыслей дал задний ход и стал постепенно возвращаться в голову инженера. Пробка смотрела прямо на него, целясь в левую диоптрию черепашьих очков. Внезапно инженер потерял способность адекватно оценивать действительность и ощутил себя в каменном мешке где-то на краю северо-востока Сибири. Его спина уперлась в ледяной бетон, ноги, обутые в войлоковое подобие валенок, дрожа, стоят на усянной мелкими лужами земле. Вместо горизона перед ним — четверка мужчин в чекисткой форме с поднятыми винтовками. Он не знает, за что подлежит расстрелу, но понимает, что остались считанные секунды. Он зажмуривает глаза... Четыре... три... два... один...

Инженер не дожидается развязки, поднимается с кресла и бросается на чекиста, то есть на менеджера. «Герой нашего времени» обреченно падает на грязный линолеум, открывшись аккурат на развязке главы «Княжна Мери». Инженер мертвой хваткой, которой позавидовал бы сам Алексей Мишин, чемпион Европе по греко-римской борьбе, вцепляется в нежное горло бутылки и с воплем «Ах, ты сволочь!» принимается выдергивать ее из рук потенциального обидчика. В мозгу менеджера, еще не успевшего понять в чем дело, срабатывает рефлекс, присущий каждому, кто имел неосторожность жить в 90-е в российской глубинке: он сжимает пальцы на потном зеленом стекле так крепко, что фаланги приобретают оттенок слоновой кости, а на шее проступает бесчисленное множество вен различной длины, напоминающих географическую карту Южной Америки для 7-го класса средней школы.

Схватка продолжалась еще две станции. В тот поздний вечер случайные пассажиры имели уникальную возможность наблюдать, как два прилично одетых гражданина отчаянно пытались вжиться в роль гладиаторов, то сползая на пол, то синхронно поднимаясь, напоминая исполнителей сакрального индийского танца «Лотос», то вознося бутылку шампанского под потолок, точно Олимпийский огонь. Поочередно, инженер и менеджер принимали позы, схожие со скульптурными композициями Родена, Клодта, Джакометти, Гудона и Вудроу. И дело, вне всяких сомнений, дошло бы и до соцреализма и актуального искусства, если бы в борьбу не вмешались законы физики.

Не выдержав испытаний, выпавших на ее долю, бутылка, которая и так имела незавидную судьбу быть опустошенной, потеряла последние капли терпения и, наплевав на последствия, предпочла открыться прямо в руках двух рыцарей, сражающихся за право ею обладать. Зеленый змий с шипением вырвался наружу, устремив свой короткий путь в один из осветительных приборов производства мытищинского завода и далее вниз, согласно все тем же суровым законам физики.

Спустя несколько мгновений немногочисленным пассажирам представилась следующая достойная кисти Кандинского картина. Седеющий господин и средних лет мужчина, оба славянской наружности, стояли один за другим, причем ноги их были скрещены, а руки, взмыв в направлении воображаемого солнца, сжимали бутыль, из которой продолжала стекать желтоватая жидкость, мелкими струйками проникая за воротники обоих. Приблизительно у 20% наблюдавших возникли ассоциации с фонтанами Версаля, остальные довольствовались Петергофом.

Через каких-то пятнадцать секунд скульптурная композиция рухнула, возвратив всех к реальности. Хватка инженера ослабла, и менеджер получил возможность оказаться на воле. Еще через мгновение стекла вагона судорожно тряслись от хохота пассажиров. Инженер и менеджер беспомощно, каждый со своей позиции, глядели по сторонам, безнадежно пытаясь собрать в голове все, что произошло за последние несколько минут. Бутылка же с осознанием выполненной миссии удовлетворенно перекатывалась с бока на бок.

Люди продолжали хохотать, но общая гамма смешков уже исполнялась в динамике меццо пиано и постепенно сходила на нет. Вагон въезжал на конечную станцию. Пассажиры устремились к выходу, напоследок еще раз оглядывая так и продолжавших стоять застывшими инженера и менеджера. Некоторые прищуривали глаза, уподобляя их камере обскура, подсознательно предполагая, что это поможет им запечатлеть картину еще хотя бы на несколько дней, чтобы успеть рассказать анекдот на работе и в кругу друзей.

Поезд окончательно опустел, и по вагонам уже грозно шла рано располневшая женщина с красным кружком руке. Прошло уже порядка пяти дней, как она не без труда завершила чтение первого тома полного собрания сочинений Горького, и уверенно ассоциировала себя с Данко. Красный кружок, понятное дело, играл роль сердца, а отправлявшиеся по ее сигналу в депо машинисты — ведомого ею народа.

Наконец, женщина-Пастырь добралась и до вагона, где только что завершилась сцена поединка. Увидев наших героев, Данко сначала опешила, но потом, вспомнив о своем предназначении, собралась и выпалила следующее:

- Кто ничего не сделает, с тем ничего не станется! - в подтверждение своей миссии, последние несколько дней она говорила исключительно цитатами из «Легенды». - Что мы тратим силы на думу да тоску?

Сказав это, женщина встала между мужчинами, взяла обоих под руку и стремительно вывела из вагона. Менеджер и инженер, которых уже не пугала сюрреалистическая составляющая происходящего, покорно шли к эскалатору. Доведя мужчин до лестницы, Данко отпустила обоих, аккуратно высвободив руки из их окаменевших кистей.

- Вы только шли, шли, как стадо овец, - говорила женщина, провожая взглядом два силуэта, исчезающих на вершине эксалатора.

1.

Я посмотрел ему вслед. Неровной походкой он удалялся в ту сторону, где чернел, подобно придавленной весом дождя туче, его дом. Мы оба знали, что там его ждет еще одна бутылка. Будто той, что он выпил, было мало. Почти скрывшись за поворотом, он внезапно остановился, взмахнул рукой, то ли прощаясь, то ли желая сказать: «А пошли вы все...», и, пару раз поскользнувшись, свернул к подъезду.

А тот день начался с того, что мне позвонил Мурат и предложил встретиться в мечети.

- Сегодня пятница. Ты, конечно, как всегда, будешь говорить, что работаешь. Но, знаешь ли, мы все работаем.
- Мурат, ты в курсе, мой босс в принципе не в восторге от религиозных учений. А особенно он злится, когда кто-то, прикрываясь походом к врачу, ходит на пятничный намаз. Может, в следующий раз? Я захвачу Алпая с собой, обещаю.

Алпай, как и Мурат, один из немногих друзей, которых я успел приобрести, пока работал в Москве. Я тут был уже три года, и, можно сказать, почти свыкся с пронзительно холодной зимой и летом, которое, вроде бы, пока тоже не определилось в своем предназначении. Да, Москва, стала для меня вторым домом, если не первым. Кажется, я только здесь смог найти деньги, найти какую-то свободу, найти возможность проводить время, как захочу. Скажу вам, таких ночных клубов я не видел почти нигде. Ну, в Китае была парочка. Мне пришлось полгода отработать в нашем пекинском филиале, пока меня за особые заслуги не перевели в Россию. Наша фирма — турецко-швейцарское предприятие, занимающееся... А чем мы только ни занимаемся — и типографическими работами, и строительством, и туризмом... В общем, как-то прохладным днем я очутился в Москве, и пока не собираюсь отсюда уезжать.

Итак, тем утром мне позвонил Мурат, и я отнюдь не хотел ему возражать. Но у меня правда не было выбора. Директор нашего филиала был отъявленным коммунистом, и, хотя он отлично понимал, что большая часть его сотрудников-турок — мусульмане, ни в какую не хотел мириться с этим обстоятельством. Тем не менее, Мурату удалось уговорить меня отправиться на джума-намаз.

- Ладно, брат, я попробую вырваться. Но, если что, тебе придется искать мне новую работу.
- Я уже нашел — на Ленинградском шоссе. Как стемнеет, работы — хоть отбавляй.
- Не особо смешно, но я слишком сонный, чтобы с тобой спорить. До встречи.
- Удачи в переговорах с боссом!

С боссом переговоры не заладились с самого утра. Сначала я опоздал (слово «пробки» он понимать отказывался). Потом я ненароком перепутал файлы и вместо отчета отправил письмо моей маме. И — кто бы сомневался — он его прочитал!

«Дорогая мамочка! Прости, что давно не писал тебе. Ты знаешь, у меня много работы. Как ты? Как сестра? Что нового в городе? Я слышал, у вас много снега. Не расстраивайся, у нас здесь его еще больше — мы совсем не переживаем по этому поводу. Я отправил тебе деньги по Western Union. Пожалуйста, положи на мою кредитку. Жду ответа. Целую твои руки, мама. Твой Хасан.»

Когда я вошел в кабинет директора, письмо было на экране, и я почувствовал, как мои щеки заливаются алой краской, будто в них сделали инъекцию самого острого в мире перца.

Хасан, если мы будем готовить месячные отчеты в таком виде, у нас резко упадут продажи. Особенно, если мы будем отсылать их твоей маме.
Он считал, что обладает несравненным чувством юмора. Так что мне пришлось сделать вид, что мне очень смешно, и я выдавил из себя пару неуверенных звуков, напоминающих смех. Я сказал, что перешлю ему отчет, и решил сразу перейти к просьбе.

- Эээ, Бирол-бей...
- Да, Хасан.
- Вы знаете, меня давно мучает один зуб.
- Врач?! Ты хочешь пойти к врачу?
- Именно. Если вы позволите мне отойти на пару часов днем, я с удовольствием поработаю сверхурочно.
- Конечно, Хасан. С зубами надо осторожнее.
- Спасибо, Бирол-бей.
- И не забудь выслать отчет.
- Конечно, господин.

Турецкие начальники порой превращаются в некое подобие отцов. По крайней мере, таковыми себя ощущают. Не знаю, может, это осталось со времен империи. Я вышел из кабинета, теряясь в догадках по поводу того, почему директор был сегодня так сговорчив. Поразмыслив, я пришел к выводу, что не последнюю роль в его хорошем настрое сыграла моя оплошность с письмом.

Намотав на шею шарф, я вышел на улицу и поймал такси. По дороге позвонил Мурату, который уже ждал меня у входа в мечеть.

2.

- Ну же, Мехмет! Давай! Мы в тебя верим! - это мои друзья пытаются меня подбодрить. Честно признаться, я не в лучшей форме. Зря, наверное, я выпил. Но, что делать... Я мужчина, в конце концов.

Сегодня жена отговаривала меня участвовать в гонке. Она устала от всего этого. Никому не пожелаешь такого мужа, как я — это я понимаю. Поэтому и ценю. Но еще я ценю свою машину. Я вложил в нее без малого 100 тысяч долларов. Как вы думаете, сколько мне потребовалось, чтобы ее окупить? Да не так много. Полгода хватило. Все эти полупрофессиональные ралли приносят мне немалый доход. Я и семью-то кормлю благодаря этому. У меня хорошая квартира, загородный дом (тот, правда, от отца остался), новая мебель, японская теххника. Что еще надо. Женщины порой требуют от нас отказаться от того, что обеспечивает им нормальную жизнь. Мне кажется, они просто не осознают всего, что говорят. Иногда создается впечатление, что, произнося какие-то фразы, они совершенно не вносят в них никакого смысла. Причем, заранее зная, что мы, мужчины, этого смысла ждем, они тайком посмеиваются над нами.

- Мехмет, ты должен мне 50 лир, не забывай! - это мой двоюродный брат, Мустафа. Может, я и правда ему задолжал... Не знаю. Странные ощущения... будто и вправду настало время со всеми расплатиться. Нет, надо гнать подальше такие мысли. Особенно перед гонкой. Еще чего не хватало! Я двадцать лет за рулем. Во всей Конье нет водителя лучше меня.

В голове копошатся обрывки молитв. Словно мухи. Надо собрать их воедино. Когда я последний раз молился? Хмм. Кажется, перед прошлой гонкой. Ну вот, ведь, помогло! Нет, я никогда не пойму атеистов. Ну да, есть люди, которые не делают намаз, не ходят в мечеть. Но они все равно верят в душе. Это главное. И главное — вовремя обратиться к Богу. Тогда Он должен услышать. У нас в Анатолии — тысячелетиями складывалось так, что люди — хотят они того или нет — начинают верить в Высшие Силы. Так и с хеттами было, и с финикийцами, и с византийцами. Так и сейчас — с нами, турками. Мы сюда пришли позже все, ну и впитали, словно свежеотесанная губка, всю энергию, которая здесь накопилась. Турецкий ислам, он другой немного, не как у арабов, я так думаю. Посмотрите на моего дядю, Ахмета. У него есть два жестких правила, отступить от которых его заставит только война или конец света. Первое: каждую субботу он ОБЯЗАТЕЛЬНО пьет ракы с друзьями. Второе: каждую пятницу он ОБЯЗАТЕЛЬНО ходит в мечеть.

3.

- Селям алейкум! - мы всегда говорим «Селям алейкум», когда находимся рядом с мечетью или в окружении религиозных людей. Не могу сказать, что я говорю друзьям «Селям алейкум» в нормальной обстановке. По-моему, простого «привет» достаточно.
Алейкум селям! - Мурат явно доволен собой и тем, что ему удалось-таки уговорить меня прийти.

Мы зашли в здание бывшего детского сада и поднялись на второй этаж. В зале было уже довольно много людей. Имам сидел на полу перед толпой и вежливо здоровался со всеми входящими. Я подошел и тоже поздоровался.

Мы с Муратом сели на свободные места. Когда двери закрылись, имам начал лекцию. Надо сказать, что мне нравились его проповеди. Почти всегда интересные и, главное, актуальные для нас, турок, живущих в Москве. Так было и в этот раз. Тему он выбрал более чем актуальную - «Прелюбодеяние». Живя в полувропейском городе, где многое дозволено, сложно оставаться чистым до предела. Но я держался, как мог. Поэтому проповедь оказалась для меня не такой уж пугающей. В то же время, я почувствовал, как щеки многих из тех, кто сидел вокруг, залились румянцем.

Имам закончил проповедь, мы сделали намаз и собрались выходить. Вдруг он подошел ко мне и спросил:
- Мурат, ты не видел Мехмета?
- Нет, учитель. Уже неделю.
- Гм. Очень странно. Раньше он всегда приходил по пятницам.
- Я уверен, придет через неделю.
- Иншаллах.
- Иншаллах.

Я попрощался с Муратом, который собирался остаться еще, и поспешил к выходу. Пройдя по улице несколько метров, я почувствовал, как из-за угла кто-то тянет меня за рукав. Я обернулся: передо мной стоял Мехмет. Он прятался.

- Мехмет, что ты делаешь?
- Хотел пойти в мечеть.
- Почему же не пошел? Имам про тебя спрашивал.
- Я боюсь, Мурат.
- Чего ты боишься?
- Я испачкался.
- Где? Я не вижу на тебе никакой грязи.
- Нет, ты не понял, Мурат. Я испортился с тех пор, как начал ходить в мечеть. Я больше не могу.
- Хочешь погулять?
- Пойдем в бар.

Мне казалось циничным идти в бар сразу после посещения мечети, но помочь другу тоже выглядело благом, так что мне пришлось позвонить боссу и заявить, что лечение затянулось. К счастью, тот продолжал наслаждаться хорошим настроением, и с легкостью перенес мои сверхурочные на субботу.


4.

Хлоп — закрылась дверь. Хлоп — я пристегнул ремень безопасности. Ключ — в зажигании. Один поворот — и она взревет, как лев, которого много лет держали взаперти, а потом, наконец, выпустили на просторы саванны. Он готов растерзать целую стаю антилоп. А — я всех своих соперников. Их не так много, но — уверен — каждый знает, что уступает мне по скорости, ловкости и терпению.

Но, конечно, мой главный козырь — машина. Это Peugeot 206 GT. Помню, как купил ее у одного не очень хорошо знакомого мне, но зато хорошо знакомого моему брату, парня. Я пожертвовал тогда многим. Мне пришлось отказаться от нового костюма, от ноутбука, телефона. А жене пришлось пожертвовать новым платьем и игрушками для сына.

Зато теперь у меня был настоящий гоночный автомобиль. Конечно, я вложил в него денег чуть ли не вдвое больше, чем он стоил сам. Но это была самая быстрая машина в округе.

Однажды мне предложили поучаствовать в гонке. Сначала на просто так. Помню, как я сел тогда за руль. Я был совсем не уверен в себе: я никогда раньше не ездил наперегонки. Но отказываться был поздно. И я выиграл! Первый раз. Но, как оказалось, далеко не последний. И я стал участвовать в состязаниях. Теперь уже за приз. Обычно мы делали ставки. По 1000 долларов каждый. Нас собиралось по 7-8 человек. Победителю доставались все деньги. Второе и третье места не учитывались. Жестоко. Зато у каждого был шанс озолотиться. Мне он выпадал практически всегда. Да, я стал настоящим гонщиком? и мне не было равных.

Вот и сейчас я сижу за рулем. Двигатель изрыгает угрожающие звуки. А я почти спокоен: я почти уверен, что выиграю. Хоть мне и не хотелось ехать. Что ж, посмотрим, кто кого на этот раз. Я никогда не надеваю шлем — не вижу в этом необходимости. Обзор лучше без него. Я вижу, как со мной равняются соперники, некоторые - мои хорошие друзья: Хакан, Халюк, Мирадж, Зафер и Корай. Зафер улыбается. Хороший парень. Он пару раз приезжал первым, и думает, что сейчас ему снова удастся победить. Странно, но у меня двойное чувство: с одной стороны, я уверен в своих силах, с другой, что-то говорит мне: «Мехмет, заглуши мотор, оставь их. Это не твоя гонка».

Не знаю. Нельзя поддаваться. Если выиграю, то больше, наверное, не буду гоняться. Мне скоро тридцать пять. Самое время завести второго ребенка. И вообще, посвятить себя семье. Так, кажется, это называется. Буду примерным семьянином. Устроюсь к дяде Ахмету. Ему нужны менеджеры. Выучу компьютер — мне замены не будет. Дядя Ахмет знает, что я мозговитый парень. А там, глядишь, и свое дело открою. Займусь строительством. Мустафа говорит, сейчас строительство...

Пошел отчет. Левая рука, будто клешня краба, сжала руль. Правая - на ручке коробки передач. Нога на педали газа. Шесть. Пять. Четыре...


5.

Мы, конечно же, пошли в «Адану». Это довольно известный в среде московских турок бар, где можно не только поесть что-то из турецкой кухни, приготовленное умелыми киргизскими руками, но и посмотреть в прямой трансляции футбольный матч лиги чемпионов, а по субботам еще и послушать народные песни в исполнении очень неплохого музыканта.

Мехмет поздоровался с парой посетителей, которых он знал. Подошел официант, и, не обращая внимания на удивление на моем лице, мой друг заказал стакан ракы.

- Три часа дня, Мехмет!
- А какие-то российские законы запрещают пить в три дня ракы?

Я промолчал. Не знаю, показалось ли мое молчание многозначительным. Но мне очень бы хотелось, чтобы оно несло какой-то смысл. Мы разговаривали о повседневных делах, жаловались на начальников. Оказалось, у Мехмета причин жаловаться было больше, чем у меня. В последние несколько дней он работал по двенадцать часов. Спустя час непринужденной беседы, возникла пауза. Я посмотрел в его глаза: они уже начинали мутнеть — к тому моменту он пил уже третий стакан.

- Давай, рассказывай, - сказал я так, что это должно было звучать не как директива, а скорее как нечто само собой разумеющееся.
- Мне нечего сказать, Хасан, - как бы лениво ответил Мехмет, что означало то, что он только и ждал момента, когда он, наконец, сможет излить все, что накопилось в его душе. - Я будто потерялся. Понимаешь, запутался в собственной вере и неверии. Будто мост между этими двумя фазами моей жизни сплетен из лиан. И я, раскачиваясь на одной из них, никак не могу остановиться, меня кидает из стороны в сторону. Бросает, будто я теннисный мяч.
- А что послужило поводом к тому, что ты сейчас оказался на той стороне, где неверие?
- А кто сказал, что я на той стороне?

Я смотрел на его голову, поддерживаемую белыми от муки руками. Я вспоминал, как мы познакомились. Это было в мечети. Я, как всегда в субботу, пришел на беседы. Мы тогда с Муратом часто ходили на эти встречи. Имам просто собирал всех, мы пили чай, говорили о Боге, Пророке, задавали ему вопросы о религии. Среди прочих был он. Какой-то одинокий. Он пришел первый раз, и видно было, что ему немного не по себе. Он не задал ни одного вопроса и вообще мало проявлял эмоций. Мне стал жалко этого, казалось, разочаровавшегося в жизни и оттого не уверенного в себе человека. Когда мы вышли на улицу, я подошел к нему и спросил, как его зовут. Мы познакомились. Он почти никогда не рассказывал о своей жизни. Я только знал, что он работает баклаваджи. Мы стали часто встречаться в «Адане». Иногда он приносил мне свежеиспеченную баклаву. Что меня всегда удивляло, так это его вера. Казалось, он не пропускал ни одной беседы с имамом, ни одного пятничного намаза... Сейчас передо мной сидел полупьяный 35-летний мужчина, с пятидневной щетиной и коротко остриженными волосами.

- Я уволился, - сказал он.
- Как? Ты же... И что ты будешь делать?
- Пока не знаю. Поеду домой. Дети скучают. Может, открою свое дело. Вчера ночью меня обокрали.
- Кто? Разве у тебя есть что красть?
- Я привел девчонку из клуба. Познакомился с ней, пока танцевал. В общем, она дала мне колы.
- Колы?
- Ну да, такая странная кола была. Я сразу вырубился. Проснулся — ни телефона, ни бумажника.
- В милицию сообщил?
- Да, приходил местный милиционер. Все записал. Сказал, будут искать, но добавил, что я сам виноват.
- Ну, может, найдут...
- Ты не понял. Я уволился, потому что последние два месяца мне не платили денег. Она украла пустой кошелек. Но все-таки сделала это, чтоб ее...

6.

Три. Два. Один. Машина сорвалась с места подобно бешеной собаке, которая три дня пролежала прикованной к стене в мясном магазине, и вот теперь ее отпустили. Я сразу оставил всех позади. Просто не люблю выжидать момента. Лучше обогнать всех сразу и потом, поддерживая скорость, идти впереди. Всего пятнадцать километров. Один позади. Второй, третий. Кажется, я снова буду первым...

................................................................................

Быстрее, быстрее, каталку.
Ничего, все обойдется, Мехмет.
Он очень плох. Пульс есть?
Есть. Слабый.
Анестезию. Инструменты. Госпожа, вы останетесь в коридоре.
Мехмет!! Мехмет!!!!

....................................................................................

Сколько времени прошло? Кажется, часа три? А, нет, доктор говорит, три недели. Три недели! Я три недели был в коме. Где Сема? Боже, я жив. Где Мустафа? Проклятое дерево... Почему меня занесло? Этого не могло произойти. Я ведь проверил все перед стартом. Два раза проверил все, до мельчайших деталей. Почему так тошнит? Создатель, спасибо, я остался жив.


7.

Шестой стакан. Мехмет молчал. Надо было что-то сказать — когда пьяный молчит, он еще быстрее пьянеет. Мне до сих пор так кажется.

- Мехмет, расскажи, брат, что было до того, как ты приехал в Москву?
- Много чего. История человечества уходит в глубь веков.

Почему всех так и подбивает шутить подобным образом, когда разговаривают со мной? Даже пьяных.

- Ну, скажем, за последние три года.
- Авария. Сначала была авария. Я был гонщиком. У меня была Peugeot 206. Я разбился. Машина, которая стоила 150 тысяч долларов, - в хлам. Я три недели провалялся в коме. А потом еще месяца два проходил курс реабилитации. Учился ходить, говорить. У меня было много денег, Хасан. Они все ушли на ремонт машины и на больницу. Машину я потом продал. Авария стала еще одним броском. К вере. Я стал ходить в мечеть. Более чем часто. Меня там проще было застать, чем имама. Так прошло два года. У меня родился второй сын.
- Это до сих пор длилось? Твой религиозный виток?
- Конечно, нет. Когда родился сын, я познакомился с лицеисткой. Ну знаешь, они такие молодые, красивые, неопытные. В общем, у меня появилась любовница. Надо сказать, было неплохо. Мы каждй день виделись. Я сбегал с работы, она из школы. К вечеру я возвращался домой. Жена ни о чем не догадывалась.
- Снова фаза разврата?
- Точно. Почти год мы встречались. А потом... потом я снова потерял работу. Мой дядя, у которого я трудился, сказал, что устал от моих прогулов. Я остался без денег. Жена была на грани нервного срыва. Ну а что я мог сделать? Работы не было. Девчонка меня бросила. Ушла к ровеснику, сыну банкира. У меня не было денег, не было любовницы и почти не было семьи. Я пошел в мечеть. Я стал молиться. Снова, Хасан. Я молил Аллаха о том, чтобы он мне все вернул. Ну, разумеется, за исключением девчонки. Это было бы слишком. В один из дней я пришел домой и все рассказал жене.
- Как? Вообще все?
- Ну не ВООБЩЕ все. Все-таки мы жили вместе уже несколько лет, и ВООБЩЕ ВСЕ она знала. Кроме истории с лицеисткой. Ее я и рассказал. - И снова человек — после седьмого стакана ракы — пытается шутить.
- Как она отреагировала?
- Простила. Сказала только, чтобы я снова вернулся домой. И нашел работу. Работы не было. Потом дядя позвонил и сказал, что у себя он меня видеть не желает, но его хороший знакомый открывает фирму в Москве. Так я уехал. Я не знал, что это за фирма. Узнал, когда приехал. Меня научили делать баклаву. Стали платить деньги. Я и в Москве продолжал ходить в мечеть. Там ты меня видел. А потом... Как-то сложно говорить. Пойдем погуляем.

Мы вышли на улицу. Уже было темно. Пошли по направлению к центру. По дороге, чуть покачиваясь, Мехмет продолжал рассказывать.

- Все было отлично. Я посылал деньги домой. Жена воспитывала детей. Слишком хорошо было. И я начал пить. Я стал ходить в клубы. Ну знаешь, как это бывает. Один раз тебя зовут. Ты, вроде, отказываешься, потом соглашаешься пойти ненадолго. Идешь... А там женщины. Казалось, тебе они противны. Но потом она приближается к тебе, касается твоего тела, твоих рук. И все. Ты забываешь все. Бога, жену, детей. Я стал реже ходить в мечеть. Потом перестал вовсе. Клубы заменили мечеть. Женское тело заменило Коран.
- Может, не надо так радикально? Ведь ты сам решаешь, что для тебя важнее.
- Я бы рад, Хасан. Но решаю, видимо, не я.

Мы зашли в магазин. Он купил бутылку водки, открыл и стал пить прямо из горлышка. Я не пытался его остановить. И разговорить тоже. Он замолчал, на этот раз окончательно. Мы неспешно прошлись по Тверской — бутылку он прятал в кармане пальто, периодически доставал и отхлебывал. При этом изо рта у него шел пар.

Я многое хотел ему сказать в тот момент... Что он сам определил для себя эти два края, что никто не заставляет его мотаться из стороны в сторону. Что он слишком быстро расслабляется. Но на тот момент эти мысли показались мне настолько тривиальными, что меня самого чуть не стошнило. В конце концов, рано или поздно, до него дойдет. Наверное, нужен еще один виток. Я просто проводил его домой. Он держал в руке новую бутылку. Еще не открытую. Я поцеловал его в щеки. Они были холодные, как эта самая бутылка в его кармане.

Я посмотрел ему вслед. Неровной походкой он удалялся в ту сторону, где чернел, подобно придавленной весом дождя туче, его дом. Мы оба знали, что там его ждет еще одна бутылка. Будто той, что он выпил, было мало. Почти скрывшись за поворотом, он внезапно остановился, взмахнул рукой, то ли прощаясь, то ли желая сказать: «А пошли вы все...», и, пару раз поскользнувшись, свернул к подъезду.


8.

Я уже почти месяц здесь лежу... Когда же снимут эти проклятые бинты? Ах, как больно двигаться! Господи, обещаю, что исправлюсь. Если я выйду отсюда здоровым, даю слово, что буду проводить все время с семьей, буду молиться, буду ходить в мечеть, помогать людям. Точно буду! Только бы выйти отсюда на своих ногах, и я обещаю: я стану хорошим!

Из-за проблемы на пашне Бестолковый Хусейн убил Желтого Мехмета.

Собралась вся деревня о тридцати домах. Все были поражены. В страхе люди ждали прихода жандармов. Надо сказать, что жандармерия находилась в шести часах езды, а поскольку никто так и не удосужился рассказать об убийстве, новость бы шла до них дней пятнадцать. Но никому из жителей в деревни это в голову не приходило. В конце концов, деревенские старики собрались в кофейне вместе с отцом Хусейна, Мевлютом-агой. Что касается Желтого Мехмета, то кроме старухи-матери, у него никого не было. Ее посадили напротив. Так как судьи не было и в помине, решение выносили сами.

- Старуха Юлен, - говорил имам. – Ну будешь ты судиться, ну что тебе это даст? Ну кто пойдет свидетельствовать, что сын Мевлюта-аги убил человека? Да и если кто пойдет, ты каждый месяц раз или два будешь ездить в город, а там по четыре-пять дней убьешь. Кто твой огород вскапывать будет, кто следить за ним будет? До города два дня пути. Ну поедешь ты, свидетели не приедут. Суд отложат, скажут: «Приезжай через неделю». А ты, раз день уже пропал, не поедешь обратно, жандармы тебя заберут. Потом сама захочешь – не уедешь. А у тебя тут дом твой развалится совсем. Ну случилась беда. Так Создатель захотел. Ну не будешь же ты с Его волей судиться! Что ни делай – сын твой назад не вернется. Давай закроем это дело. Все равно толку тебе от твоего Желтого Мехмета никакого не было. По свадьбам, по праздникам гулял, все деньги на баб спускал. Смотри, и Мевлют-ага обещает теперь за тобой присматривать. Слышишь?

К сидящим подошли еще несколько человек и, сев напротив старухи, начали - кто уговаривать, кто угрожать:
- Ну разве не так, а? Ну согласись! У тебя совсем, что ли, ум пропал? Ну подай голос!

Старуха, не вставая с места, кивая, продолжала слушать, вытирая покрытые пеленой, красные от слез глаза похожими на сучковатые ветки руками с огромными суставами и потрескавшейся кожей. Когда имам закончил говорить, она все так же сидела, кивая головой. Потом она убрала с лица и мокрых щек серые волосы, когда-то покрашенные хной, которые выбились из-под похожего на пучок сухой травы заплатанного грязного платка. Она бормотала что-то неразборчивое.

А в это время мертвец лежал на матрасе на скамейке в саду кофейни. Его завернули в старый грязный кусок шерсти. По его голове, жужжа, разгуливали две мухи. Неподалеку несколько детишек, жмурясь от солнца и сжимая в руках палки, которые были больше их самих, не издавая ни звука, разглядывали высунутые из-под покрывала ноги покойника. Их забавляли эти пожелтевшие застывшие ноги в толстых шерстяных носках с рваными подошвами и сверкавшие на солнце зеленым светом мухи, то взлетавшие, то садившиеся на них. Время от времени, один из детей убегал на доносившийся издалека зов матери, а потом снова прибегал и занимал прежнюю позу на своем месте.

Потихоньку из кофейни стали выходить люди. Старуха села возле головы сына. Рукой она вытерла глаза, от старости и болезней ставшие маленькими с горошину. Было похоже, будто она присматривает за больным. Тяжело взмахивая руками, она отгоняла мух. Один старик, прикрикнув хриплым голосом, отправил детей по домам. Все остальные медленно разбрелись. Несколько юношей, подняв тело, отнесли в дом. К вечеру жизнь вернулась в прежнее русло. Покойного омыли и похоронили спокойно, будто он умер своей смертью после долгой болезни. Перед азаном Мевлют-ага послал матери Желтого Мехмета двух молочных коз, мешок муки и пакет сахара.

Почти месяц спустя в деревню приехали двое конных жандармов. Они спешились напротив кофейни. Когда старейшина их увидел, сердце его екнуло: то были не местные жандармы, а, скорее всего, из губернии. Зайдя в кофейню, один из жандармов тут же достал бумагу и ручку и начал записывать показания всех жителей, начиная с самого старейшины. Другой же ходил туда-сюда по деревенской площади.

Новость сразу разлетелась по всей деревне. Выяснилось, что работавший в городе сапожником Чудной Мехмет, который был в ссоре с Бестолковым Хусейном, услышал об убийстве от жителей и тут же поведал об этом в органы. В деревню собирался приехать сам прокурор с доктором. Но прикинув, что ему придется несколько дней ехать на лошади по августовской жаре, он отправил двух бойких жандармов, приказав им расследовать дело. А доктор, дабы показаться ответственным, строго-настрого приказал жандармам, чтобы они, в том случае, если убийство имело место быть, выкопали тело и привезли в город.

Мать Желтого Мехмета, находясь в трауре, никому ничего не сказала. Лишь заметила:
- Я никого не осуждаю.
- Твой сын своей смертью умер или его убили? – даже на этот вопрос она отвечала все так же. Боль по утрате сына еще не покинула ее, но перспектива оказаться у дверей правительственного учреждения казалась ей еще более страшной, чем его смерть. Лет тридцать назад на рынке в городе кто-то из деревни украл мешок перловой крупы, и ей пришлось быть свидетелем. И вот она вспомнила, как ровно шесть месяцев она ездила в суд и обратно, и как ее огород остался пустым. Но тогда она, конечно, была моложе…

И потом, Желтый Мехмет все равно не вернулся бы, да и ничего хорошего из вражды с Мевлютом-агой не вышло бы. Да и умерла бы она потом в деревне с голоду. Поэтому она все отрицала.

В полдень жандармы вместе с деревенскими пошли на кладбище и выкопали тело Мехмета. Его труп, закопанный на полметра в землю, обдал всех резким запахом. Все отступили на несколько шагов. Жандармы позвали мать Мехмета:
- Тащи телегу! Повезешь своего сына в город. Доктор проведет расследование.
- Сыну моему даже в могиле не дают в покое побыть! – сказала женщина, стуча себя по бокам, и, как все анатолийские женщины, сев, беззвучно заплакала, тихо всхлипывая. Она беспрерывно качалась и прислоняла потрескавшийся и сухой кулак то ко рту, то к глазам. Один из жандармов слегка коснулся ногой ее спины: - Давай вставай!

Женщина собрала свою повозку. Она завернула разложившееся тело сына в порванный саван, расстелила в повозке старый матрас. Положив на него тело, она все крепко связала. Делая все это, она время от времени останавливалась, плакала, а потом, сказав себе, что надо продолжать, снова бралась за дело. С наступлением ночи она в одиночестве отправилась в путь. Еще до этого уехали жандармы, связав старосту, имама и Бестолкового Хусейна и погнав их впереди себя.

Цепляя камни голыми ногами, старуха шла позади повозки, которую тащили два тощих, мелких, как ослы, быка. Держа в руке палку, охрипшим от плача голосом она прикрикивала на животных. Повозка со скрипом тяжело ехала под сияющей летней луной под вой шакалов, и совсем не походила на катафалк. Когда на спины быков падал лунный свет, они казались быстрыми и сильными, а заштопанное одеяло и дряхлая повозка выглядели так, будто были сделаны из превосходных материалов. Тень женщины с палкой в руке, падая на белые камни и кусты и вытягиваясь на несколько метров, будто бы резвилась в танце.

Само собой, женщина, которой было уже за шестьдесят, уже покачивалась от тяжелого запаха, исходившего из повозки. Она шла еле-еле, иногда ускоряя шаг, пытаясь держаться рядом с быками. Постепенно ее ноги подкосились, а постоянно сокращавшаяся от плача грудь переставала дышать.

Прислонившись к краю повозки, она прошла еще немного. Ее ноги цеплялись одна за другую. Она захотела крикнуть быкам «Оооха!», но не смогла издать ни звука. Ее руки отпустили повозку, она упала на землю и, вся в пыли, попыталась снова встать. Внезапно подувший прохладный ветер растрепал ее накидку из трех юбок и шаровары. Ее рваный платок колыхался, словно черный флаг. Погнавшись за повозкой, она снова упала. Ее лицо зарылось в белую и мелкую, точно пепел, дорожную пыль.

Натыкаясь на камни и раскачивая привязанного мертвеца из стороны в сторону, издавая то громкий, то затихающий долгий сдавленный скрип, повозка продолжала одиноко ехать, оставляя под лунным светом в ночной тишине легкое облако пыли…

Откровенно говоря, у меня так мало читателей, что и писать ничего не хочется. Ну да ладно.

Я тут разговорился со своим знакомым о национальной культуре России. Меня так понесло! Слезно-соленые волны обиды и ненависти не знающим берегов потоком хлынули в мою неокрепшую голову, тонкими и острыми ручейками протекая в сердце и выливаясь через рот наружу в виде слов. Дело в том, что у меня давно сложилась яркая и четкая картина произошедшего с русской национальной культурой в годы советской власти и меня сложно переубедить. Под национальной культурой я понимаю традиции и обычаи, песни и танцы. Я оставляю сейчас в стороне высокую культуру. Я оставляю на время литературу и живопись, науку и классическую музыку. К ним я вернусь.

Итак, что случилось? Посетив не один десяток городов по всему миру, на нескольких континентах, я был обескуражен и неприятно удивлен. Оказалось, что практически везде люди (так или иначе) помнят свои истоки. Помнят народные танцы и музыку. Помнят свою историю (не официальную ее версию, а, скорее, легенды и мифы). Почти десятилетнее невольное изучение турецкой культуры и некоторое проживание в ее гуще дало мне ощущение того, что люди как бы непроизвольно сохранили то, что они должны были сохранить. Ибо от них это уйти не могло. Попробуйте привести турка в кафе, налить ему ракы (пары стаканов достаточно - там 48%) и начать играть народную песню. Что с ним произойдет? Правильно, он начнет ПОДПЕВАТЬ! А потом (против своей воли, возможно) пустится в пляс. Сколько ему лет - спросите вы. Да хоть 18! Да! Там молодежь - носитель фольклора! Мне сейчас легко именно на турках строить пример, ибо сами понимаете, почему.

Теперь вспомним наших. Куча мифов (и тут прав Мединский) настолько прочно засели в наших головах, что мы сами стали им верить. Удивительное дело! Русские, оказывается, любят пиво! Да какое, блин, пиво на Руси? Или вино? "Вот наша культура", - говорят некоторые (а на самом деле многие). И при этом ни одной песни народной не знают. Ну кроме банальных "Ой, мороз-мороз", "Ой, цветет калина" и "На поле танки грохотали" (две последние из которых - вообще не народные). Хоть бы кто спел "Вдоль по линии Кавказа"!

Ладно, к сути дела. Кто виноват и кого вешать? Ответ у меня один-одинешенек. И стрелы моей ярости нацелены против советской власти. Загубили, сволочи, национальную культуру. Начисто смели. Но это полбеды. В 90-е вместо возрожденных ценностей нас кормят дешевым суррогатом. Всяческие бабкины и кадышевы олицетворяют собой русский фольклор. Ну не похоже! Казаки? Вы все еще называете казаки этих клоунов ряженых с бутафорскими бородами, а то и без них?! Тогда мы идем к вам!

С другой стороны. Возьмем Китай. Крепко так возьмем и взглянем в его нутро. Что мы увидим? Да то, что несмотря на многолетнюю оккупацию несчастных китайских душ со стороны схожей с советской идеологией, китайцы-то свою культуру помнят. И помнят хорошо. И не 1000 лет ей, а куда больше!

Возникает вопрос: чем мы лучше пресловутых американцев, у которых, как известно, культуры нет вовсе. Товарищи дорогие, у нас ее и подавно нет! Мы за 20 лет ее еще не создали, а старую по большей части позабыли, а то, что осталось, продолжаем забывать! Где, спрашивается, походы в гости с богатым и радушным приемом? Еще лет 15 назад были! Американцы, вон, намедни очережную премию в области кантри вручали! Вот где фольклор. Ее никто не слушает, кроме них. Но кантри-певцы - одни из самых популярных (по итогам продаж) в МИРЕ!!! Это потому что они сами их покупают. И слушают. А у нас дажно даже Кадышева никому особо не нужна. Вот вам и ответ. Да, у них культуре 300 лет с небольшим, но они хоть помнят ее.

По всей России лучше других свою культуру сохранили, пожалуй, народы СК. "Что такое СК?" "Северный Кавказ! Неужели не понятно?" В особенности чеченцы, как бы кто к ним ни относился. Вот так. Может, патриотические призывы большевиков от гор рикошетом отлетали? Не знаю.

Теперь вернемся, как и обещалось, к культуре высокой. Особенно, к литературе. Да, у нас есть Толстой, Достоевский, у нас есть "наше все" и есть Гоголь. Хрестоматийный список надо продолжать? Надеюсь, нет. А теперь вопрос: многие читали Сухово-Кобылина? Лескова (кроме "Левши" в детстве)? Нехристоматийный список надо продолжать? Наверное, стоит. Дельвиг, Чулков, Суворин, Иванов. А вот тут уже прав Веллер: в памяти остались те, кто подошел идеологии. Или те, кого удалось под нее подогнать. Дотошные советские литераторы умудрялись выкопать тему классовой борьбы в произведениях классиков. Причем, чаще всего она представлялась как основная в их творчестве. Вот тут и произошел "естественный отбор". Больше половины выдающихся публицистов, писателей и поэтов были выкинуты за пределы исторической памяти. Оказались никому не нужны. И забыты. А при жизни и после их любили, читали и обсуждали порой чаще того же Некрасова. Но у Некрасова "Крестьянские дети" были. Там все просто и очевидно было. А то, что он гулял и играл - это ничего. Об этом, как водится, забыли. Ладно. Это уже другая тема.

Итак,итог. Откровенно говоря, итоги подводить - дело неблагодарное. Сейчас все три с половиной моих читателя (ой, а столько и нет) будут мне противоречить. Но я свое мнение высказал. Остальное - дело обсуждаемое. Легкой вам жизни, уважаемые!

Я неуравновешен. Я долго старался избежать мыслей об этом, но, видимо, придется, все-таки смириться, ибо я понял, что бороться с обозначенным недугом мне не по силам. Нет, я не постоянно такой, бывают моменты, я вполне спокоен. В такие моменты я собой горжусь. Но это случается все реже. Господи, неужели, я становлюсь, как все!

Под всеми я подразумеваю наших глубоко уважаемых и безмерно любимых соотечественников. Это не простые люди. Это даже не совсем люди. Я нигде не встречал такого уникального отношения друг к другу. Каждый из нас является потенциальным врагом тому, кто попадает в его поле зрения. Законы джунглей у нас актуальны, как нигде. Вспомните, когда вы в последний раз заговаривали с человеком своего пола на улице. особенно это касается мужчин. Даже когда вы просто спрашиваете дорогу, часто возникает ощущение, что  с вами говорит ваш потенциальный соперник - одно неловкое слово или жест, и у него будет весьма веское оправдание вас ударить. А как известно, поводом для драки у нас в стране может стать просто взгляд, причем совсем не обязательно в сторону того, кто будет с вами драться. У нас за это могут и убить. И не только за это. Да и не обязательно за что либо.

Я всегда пытался понять: какое же все-таки чувство владеет людьми по отношению к другим - безразличие или ненависть? Ведь как-никак одно исключает другое. Но у нас они смешаны. Посмотрите хотя бы на незабвенных тружениц-билетных кассиров в метрополитене. Вы никогда не задумывались, почему они поступают так бессовестно по отношению к пассажирам? Посмотрите: вам нужно купить билет, скажем на две поездки. У вас сто рублей. А цена одного путешествия по подземке более чем неудобная. Так вот вы жметесь минут 7 в очереди, подходите к окошку и просовывая сторублевую купюру, сообщаете, что вам нужно "на две" (как вариант, "два" или даже "двушка" - я и такое слышал). И вы стараетесь завершить процесс покупки как можно быстрее по двум причинам: во-первых, вы опаздываете, а во-вторых, все-такие вам не хочется задерживать очередь. Но что делает кассир? Она вставляет карточку в специальный аппарат и пока та намагничивается, отсчитывает вам сдачу. Но не отдает ее вам. Она ждет, когда карточка будет готова. Но и вытащив ее, она отнюдь не собирается вам ее вручить, так как есть еще очень важный момент - чек! Да-да, именно чек вам необходим в 8-30 утра, когда через полчаса вам надо прибыть в офис, а ехать до него ровно 35 минут. Наконец чек распечатан, в маленькую дырочку в окошке к вам пролезают: снизу - два железных рубля, один полтинник, одна десятка, магнитная карточка и чек! И с пятнадцатой попытки все это выгребаете-таки на стойку и пытаетесь распределить по карманам в то время, как уже нервничающий (желательно гладко выбритый и в спортивном костюме) следующий пассажир просовывает свои деньги и зло на вас косится.

Почему нельзя (особенно если время это позволяет) положить сначала два рубля и дать вам возможность спокойно убрать их в карман. Потом дать вам ваши бумажные деньги, которые вы также сможете сложить в бумажник. За это время карточка как раз готова, и ее тоже взять теперь гораздо легче, так как она не закрыта деньгами и прочим. А что касается чека, то его-то госпожа билетный кассир может смело засунуть себе в какое-нибудь наиболее подходящее для него место, ибо там им будет лучше, чем на полу вокруг кассы.

У меня возникает вопрос, что движет этими женщинами, когда они так с нами поступают? Безразличие? Возможно, ведь им неважно, как вы там будете все это собирать. Или все-таки ненависть? Ведь ей было бы абсолютно нетрудно выполнить тот же алгоритм действий в указанном меной порядке, но она все равно хочет вам насолить и дожидается печати чека, чтобы выпотрошить вам весь джентльменский набор пассажира сразу, чтобы усложнить вашу жизнь, которая и без того до предела нелегка.

Видимо, это все-таки смесь чувств. И она - везде. В транспорте, в магазинах, в учебных заведениях, в офисах и на улице. Потрясающее, уникальное чувство. Я лично из всех сил стараюсь быть участливым и вежливым. И меня чуть ли не до слез трогает, когда меня благодарят за то, что я придержал дверь (недавно от пожилого бородача услышал на первой двери "Спасибо", а на второй даже "Спасибо, сынок"), или когда извиняются, что наступили мне на ногу (причем извиняются именно те,  которые наступили слегка, те которые сшибают с ног, не извиняются). Конечно, это в порядке вещей. Но на фоне 9-ти месяцев зимы, мы же радуемся лету!

Правда, порой у меня тоже кончается терпение, и я, сам того, не желая, могу толкнуться или сказать что-то не очень лестное в адрес совершенно незнакомого мне человека. Но это бывает крайне редко. Тем не менее сегодня, это произошло, и я испытываю угрызения совести, я почувствовал себя неуравновешенным. И в качестве оправдания, я могу сказать, что меня вынудили так себя повести и все же я жалею, что так поступил. Я не такой, как они. Стоп! А ведь может, никакого хамства у нас в стране нет? Может, просто каждый, кто нам хамит, на самом деле делает это раз в год, и его вынуждают? И он потом безумно переживает по этому поводу? А нам просто "повезло" оказаться перед ним именно в тот момент, когда он был во взвинченном состоянии? Конечно! Человек шел-шел, ему нахамили в магазине, испортили настроение. И вот тут вы случайно задеваете его плечом. И он срывается на вас. Не хочет, но срывается, так как чаша терпения готова перелиться. Он срывается, а потом идет и переживает. но уже поздно, ибо теперь оскорблены вы, и вы сорветесь на ком-то другом. И будете переживать, и т.д. Это просто цепная реакция. Это непрекращающийся процесс, который вовлекает себя ежедневно миллионы наших сограждан. Это круговорот ненависти, оскорблений и обид. Но никто в нем не виноват. Замкнутый круг. Ты - меня, я - его. Все вполне объяснимо. И не надо, пожалуйста, удивляться, что Москва признана одним из самых недружелюбных городов мира. Это им так кажется, а мы-то знаем, что к чему! ;)

Я часто захаживаю в один торговый центр, чтобы посидеть, встретиться с друзьями, попить кофе и т.д. Ну и часто сижу здесь допоздна. Почему-то к вечеру здесь преимущественно остаются люди пожилого возраста. Не знаю, какую цель преследуют некоторые совсем уж с трудом передвигающиеся старушки, но, тем не менее, они ТОЖЕ пьют здесь кофе. И видимо, тоже встречаются с друзьями. А мне сложно представить себе, как можно в такие-то почтенные годы шататься по кафе на  ночь глядя. В моем представлении, люди почтенного возраста должны в это время уже видеть десятый сон или готовиться к его просмотру.

Странно это осознавать, но, что по большому счету изменится во мне через 40, скажем, лет? О да, я поседею, у меня будет множество морщин и т.д. Но я больше чем уверен, что внутри я останусь таким же. К тому же, 40 лет - это не так много, как хотелось бы. Говорят, после 30-ти жизнь начинает бежать с такой скоростью, что все рекорды вместе взятые, включая быстроту гепарда, который истекая слюной, гонится за несчастной ламой, просто меркнут. Глядишь - и тебе уже 65.

И вот ты живешь. За спиной куча воспоминаний, грузов, которые жизнь накидала на твои хилые плечи. У тебя, вполне возможно, несколько внуков, возможно, жена, если она не ушла к другому, не выдержав твоего несносного характера. Ты смотришь по сторонам - люди одеты по-другому, да и ты уже не носишь ту куртку, которая была гипермодной, когда ты делал первые шаги в карьере.Автомобили тоже не те. Может, произошла революция, а может, и не одна. Тем не менее ты живешь.

А кто может тебе помешать вечером ходить в кафе? Есть вероятность. что семья. Но постой, тебе уже 65 как-никак. Дети давно выросли. Это они не могут сейчас сходить и развлечься, ибо у них дома своя подрастающая свора. А вот ты-то в какой-то степени свободен. Особенно, если жена все-таки ушла.

Так что, по сути, преклонный возраст не отличается многим от молодости. Есть только один страшный момент. Пока ты молод, гуляя и развлекаясь, ты, если и пытаешься порой заглянуть в будущее и представить свою старость, она кажется такой далекой и туманной. А сколько еще предстоит попробовать и сделать! А вот когда тебе 65, мало того, что многое уже попробовал, так еще и та самая старость - вокруг тебя, ты в ней, или в шаге от нее.

Но это все относительно, кому-то удается и в 65 порой воскликнуть: "Ээээй, старость! Где ты? Ты все так же далеко!" И это воистину оправданно. Дай Бог нам равняться именно на таких людей!

В последнее время меня начала интересовать тема политической оппозиции. Не только применительно к России, а вообще в мировой практике. Несложно заметить, что большая часть тех людей, которая составляет мой круг общения, а это люди образованные, все чаще склоняются к той позиции, что действующая правящая элита заслуженно пользуется доверием населения, ибо зарекомендовала себя как успешную, стремительно настроенную и в то же время стабильную команду, способную к проведению рациональных реформ, направленных на в общественно-политической жизни страны определенного порядка.

Иными словами, не стоит бороться, когда борьба может привести к еще более худшим результатам. Политика ВВП освещена ореолом стабильности, и если и закрадываются какие-либо подозрения в вероятности перерастания этой стабильности в застой, то так же быстро эти подозрения стираются воспоминаниями о 90-х как антиподе нынешней эпохи.

Меня, хотя я и сам, до определенной степени придерживаюсь подобной позиции, удивляет эта инертность. "Ну ведь нельзя же так откровенно, зная о вех нарушениях человеческих прав и поползновениях государства в сторону экономической и личной свободы гражданина, соглашаться, что лучше просто сдаться, все сделают за нас", - такая мысль меня посетила. С другой стороны, если же желание выразить протест появляется, надо его выражать, ибо, как я недавно прочитал в одном интервью с известном в прошлом рок-певцом, "умный человек всегда найдет против чего протестовать". Понятно теперь? В истории вряд ли найдется какая-то система, которая удовлетворит всех. Даже идеальное платоновское государство, несомненно, вызвало бы волну протеста. Но вот только действительно ли те, кто протестуют, умны?

Возьмем Грузию. Были ли умны те, кто стоял за Саакашвили и создали такую мощную силу, которая в результате породила серьезную политическую структуру? Вероятно, были. Ибо были оппозиционно настроены, инакомыслящи, нестандартны. Теперь оппозиция - это Патаркацешвили и ИМЕДИ, которых закрывают, вынуждают жить за границей, не дают проводить митинги, залив каток на главной площади и т.д. Эти люди тоже, несомненно, умны, ибо они тоже сомневаются, а сомнение, конечно, - признак умственной деятельности, нестандартного мышления, внутренней борьбы. Но кто теперь те, кто на  стороне правящей элиты Грузии? Резко поглупели? Конечно, нет.

Просто, нормальному человеку обычно хватает побывать инакомыслящим в течение одного (желательно, не очень продолжительного) периода их жизни. Сколько из тех же хиппи, протестовавших против войны во Вьетнаме, остаются хиппи по сей день? Да большая их часть уже на следующий год послед импичмента Никсона благополучно трансформировалась в яппи. Это не значит, что противостоять было уже нечему. Просто на этом их этап противостояния уже кончился. Дальше
- очередь других. Дальше были и "Черные пантеры", и панки и пр. пр.

Или вспомним наших шестидесятников. Ох уж какие были диссиденты! Уж как протестовали против режима и занавеса и "холодной войны"! Но часть их уехала в Штаты. Там многие стали полноценными американцами. Вторая волна эмиграции - эпоха Никсона. Многие ли из этих людей (бывших советских диссидентов) выходили на улицы с плакатами против уже никсоновского режима? Вряд ли хоть один. Хотя, как я уже сказал, многие были уже гражданами США и чувствовали себя янки, то есть моральное право протестовать у них было. Но надо ли им это? Свой жизненный план протеста они выполнили - еще в СССР, в этом этапе крестик уже поставлен. Дальше - дело других. Другая часть диссидентов осталась жить на родных просторах. Кое-как, через лагеря и тюрьмы, самиздат и незаконные кружки, но дожили до 90-х. И вот она - свобода! То, за что так долго боролись. Чем обернулась свобода в 90-е? И где она в 2000-е? Почвы для протестов и оппозиционных речей - миллионы гектаров! Но вот где шестидесятники? Разве они не видят всего этого беспредела? Видят и осознают, и искренне сопереживают протестующим, но вот один нюанс: это уже не их период. Свой они отбарабанили. Сейчас  очередь других.  И это никак не связано с возрастом. Это нормальный жизненный путь нормального человека. Какие-то годы (5-6, может, меньше) отданы по протесты. Сколько-то лет - под карьеру и т.д.

Но настораживает то, что многие не протестуют вообще. Это самоуничтожение. Конформизм в молодом возрасте - это внутренний коллапс еще на стадии развития. Нельзя этого допускать. Хоть внутренне, хоть в споре с друзьями, но протестовать против режима надо. Конечно, надо свою позицию обосновывать. Не пускаться в болтовню и демагогию. Но хоть раз в жизни надо почувствовать себя частью оппозиции. Это обязательная часть жизни нормального человека.

А что касается ненормальных (не путать с психами), то тут все гораздо интереснее и сложнее. Эти люди не перестают протестовать никогда. Они вступают на этот путь с молодых лет и не сходят никогда. Таким был Джон Леннон, уже перед смертью говоривший о планах организовать очередную демонстрацию. Таким является Лимонов, как бы я сам к нему не относился. Он искренне протестовал в США в 80-е (против советского режима?), так же протестует и сейчас (против путинского?). Такие, как он, не устают никогда, и смена поколений и режимов, переход от плановой экономики к свободному рынку, от авторитаризма к демократии - для них не повод, чтобы перестать быть в оппозиции. Не знаю, верно это или нет, способен я сам к такому образу мышления и жизни или нет, но то, что такие люди запоминаются, это факт.

Интересно, а есть ли среди тех, кто был в первых рядах грузинской революции те, кто теперь поддерживает Патаркацешвили и Хаиндраву? Думаю, немало.

Current Location: ТЦ "Аркадия"
Current Mood: optimistic

Честно говоря, этот аккаунт создал, чтобы набить руку. Поостараюсь каждый день писать. Ибо нужно...ь